Катя (anakity) wrote,
Катя
anakity

Дела давно минувших дней

Еще летом Даха привезла мне коробку архивов, которые я считала было потерянными. И там обнаружилась груда всяческих опусов и черновиков, писанных мной в незабвенные восьмидесятые, кода жили мы с Дахой вдвоем, и не то что о третьем, но и о втором замужестве я не помышляла:)) А потому времени было вагон, публиковаться нигде я не собиралась и писала, что называется, "как Бог на душу…" Ну, литературными достоинствами там особенно и не пахнет, однако, писалось же зачем-то? Ну, не пропадать же добру.

Соседи

(История из жизни)

Иванцовы уезжали. Об этом знали уже все бабки, сидящие каждый вечер возле подъезда на облезлых, расшатанных скамейках, и обсуждали событие со всех сторон. Раиса Васильевна, бывший бухгалтер, ныне ставшая домоуправом из-за склонности своей к общественной деятельности и тесной связи с ЖКО, считала, что отъезд — совершенно правильное решение:
— Чево тут жалеть? В магазинах — шаром покати, дети выросли… А там — может и жизнь совсем другая!
— Жизнь, она везде одна, — философски замечала Анна Никаноровна, — От добра — добра не ищут. Что им здесь не пожилось — воздух, тишина, квартира такая…
Дети Анны Никаноровны жили давно в больших городах, но каждое лето она встречала своих четверых разновозрастных внуков, которые приезжали в Заструйск прочистить запыленные лёгкие и вдоволь поесть неотравленной химикатами ягоды, да овощей с огорода.
Вера Михайловна в разговорах участия не принимала — она жалела об отъезде соседей. Очень уж они были дружны. Когда всем семейством Яненко уезжали в Тынду на заработки, оставив квартиру на неё одну, Иванцовы как могли — то словом, а то и делом помогали Вере Михайловне — кран починить, купить лекарства, угостить первой ягодкой, да просто так наведаться вечерком заходили.
Особенно подружилась она с Егоровной — матерью Павла Игнатьевича. Егоровна была старше её лет на десять, но — то ли жизнь ломала её меньше, то ли здоровье покрепче было, но выглядела она неплохо для своих, без малого, девяноста лет. Верующая, она отмечала все церковные праздники, а на Пасху даже отправлялась в сопровождении снохи в районный центр — Ельниково, в церковь… Звала как-то и Веру Михайловну, да та отказалась — непривычно ей это было, как-то прожила всю жизнь, а в церковь только и ходила что в детстве, да когда молоденькая совсем в Ярославль ездила, то зашла ради интереса — взглянуть…
Ах, Егоровна, подруга последняя… Всем хороша, да малость глуховата.
— Егоровна, — скажет иной раз Вера Михайловна, — что, есть поди уж огурчики у ваших?
— Ай, Михайловна, что там внучики-то! Уж и детям в тягость — хотя бы смертушка скорей пришла…
— Огурцы-то есть ли, нет ли?! — сердится Вера Михайловна.
— Перец у Надюхи спрошу, — согласно кивает Егоровна.
Была она маленького роста, сухая, очень сгорбленная, с кожей, подобной покоробившемуся от времени картону. Привыкла к ней Вера Михайловна, и всех Иванцовых любила.
— Таких соседей Бог послал, — часто говорила она дочери, — если б не они — померла бы я пока вы на Севере кондылялись.
В этом была доля истины: по исходу второго года, после отъезда родных, случился у Веры Михайловны инфаркт, и если бы не Надежда Петровна — кто знает, чем бы все это кончилось? И в больницу отвезли соседи, и в Тынду сообщили, и навещали каждый день, пока дочь не приехала.
И вот уезжают – далеко в чужой город обменивают квартиру. Давно и безуспешно звали их туда родственники, но они все тянули – жаль было расставаться с насиженным местом, однако, вот, решились. Уж и огород продали. Хороший был огород, ухоженный. И для гаража нашли покупателя, и будущую квартиру дважды ездили, глядели.
Егоровна ничего не знала об этих хлопотах – ничего не говорили ей ни сын, ни сноха, ни соседи. Выходила по прежнему вечерами во двор, что-то тихо приборматывала про себя. В карманах ее всегда водились слипшиеся карамельки, в полинявших обертках, которые она раздавала ребятишкам, бегавшим тут же.
Был конец августа. Вечера становились холоднее, от реки тянуло сыростью. Тополиный запах (не тот весенний, свежий, пьянящий, а терпкий, вязкий) зависал в воздухе. Лужи после дождя долго не высыхали, и желтые одуванчики все реже попадались среди белых намокших головок своих собратьев.
В один из таких вечеров, собравшись на скамейках около подъезда, старушки дружно обсуждали последние новости. Егоровны не было, не пришла и Вера Михайловна. Все знали, что завтра Иванцовы загружают последний контейнер и вечером уезжают на поезде сами. После того, как отсутствие подруг было замечено, Анна Никаноровна вздохнула:
— Прощаются, видать!
— Да, Михайловна шибко скучать будет, всё они вместе-вместе, а тут врозь…
— Что говорить, старость — не радость.
— Егоровна-то не знает ещё?
— Как не знать? Сказали поди… — наперебой заговорили все. Им, в общем-то было всё равно, но вот — уезжают же — как не поговорить, был бы повод.
Вера Михайловна, однако, была дома одна. У неё поднялось давление, да и сердце колотилось уж очень, что-то. Пятнадцатилетняя внучка Иринка, ловко орудуя манометром бесстрастно сообщила:
— Двести десять на сто сорок! — накинула плащ и удрала в кино. Дочь с зятем были в саду. Каждый год с ранней весны до поздней осени все вечера они проводили на участке, а внучка — то в школе, то с подружками… И одна была отрада у Веры Михайловны — соседка Егоровна. С ней они подолгу сидели в чистенькой комнатке, пили чай, говорили… Но говорила больше Вера Михайловна, а та слушала, согласно кивала, изредка спрашивала что-то, впрочем, почти всегда невпопад, и тогда Вера Михайловна сердилась — пусть бы лучше только слушала, а то собьёт с мысли, вспоминай потом, о чём рассказывала.
Многое поведала Вера Михайловна своей молчаливой подруге — и о том, как не по любви вышла замуж, и про голодные военные и послевоенные годы, когда, работая на хлебокомбинате сутками, знала, что у ребятишек — шестеро их тогда было — животы подвело от голода и не могла, не смела горсточку муки домой принести. И про старшего сына рассказала — всю жизнь почти пил без продыху, а вот перед пенсией вдруг бросил сам — и теперь ни капельки! И про зятя — что вот, дурак-дураком, разве Гале такого мужа надо было?! Про зятя, впрочем, она зря говорила, и сама знала, что зря, да никак не могла простить ему то, что за него мальчишку, голодранца, вышла её младшенькая, которую она лелеяла и холила, как могла — недоедая, недосыпая, как мечтала увидеть её самой счастливой, да что-то видно сложилось не так, и в сорок пять дочь её — старуха, зубов нет, болезней — воз, давление — выше некуда, а работает — как лошадь… ах, о многом говорила Вера Михайловна — всего и не упомнишь! Слушали её — и хорошо — что ещё старому человеку нужно?..
А то, бывало, настряпает она, едва дыша, кастрюлю пирогов, да полкастрюли и отнесёт к соседям. Те сперва отказывались, но уж больно обижалась Вера Михайловна:
— Брезгуете, что ль? Дак ведь я всё чистенько…
Ну и стали принимать угощения. Да что говорить…
Иванцовы уедут завтра, и останется Вера Михайловна совсем одиношенька… Не коту же рассказывать свою долгу жизнь! Он хоть и понимает всё — в этом убеждена была Вера Михайловна, но ведь не кивнёт даже в ответ, не спросит чего-то невпопад…
Подушка под щекой намокла. Слёзы стекали по лицу, но Вера Михайловна их даже не замечала. И долго лежала она в тягостном полузабытьи, пока неверный старческий сон всё же не одолел её.
Утром ей стало легче. Она засуетилась на кухне, завела стряпню, сердито ворча на дочь:
— Как это — чего вожусь?! Они-то поди, долго ехать будут, вот я им хоть пирожков на дорожку…
— Да нужны им твои пирожки! О чём ты, мама говоришь — не до этого людям!
— Много ты понимаешь, — отрезала Вера Михайловна и замолчала.
Утром сноха долго пыталась втолковать Егоровне — куда увозят вещи, куда собираются они сами.
— Поедем к Анне, сестре моей, — кричала в самое ухо сверкрови Надежда Петровна, — жить там будем. Там лучше и родня рядом! Егоровна непонимающе глядела на всю возню в квартире — здоровые мужики выносили шкафы, чемоданы, кровать, какое-то мелкое барахло… Вдруг голова её затряслась, руки мелко-мелко задрожали и, согнувшись ещё больше, она направилась к двери.
— Куда вы, мама? — крикнула Надежда Петровна, но старуха не оборачиваясь, и всё тряся головой так, что седые пряди выпростались из-под неизменного черного платочка, досеменила до соседней квартиры.
— Проходите, Ангелина Егоровна! — приветливо встретила её Иринка, бабушка только вас и ждёт!
Она провела гостью в комнату Веры Михайловны, где та посидела несколько минут молча, и вдруг прошептала слабым сиплым голосом:
— Михайловна, родненькая, увозют меня, увозют… Не дали помереть спокойно — посодют в ящик железный, да повезут!... — и мелкие слёзы дождиком посыпались из глаз.
— Ну что ты, Егоровна, — с жалостью отвечала Вера Михайловна, — ну, поедешь, ох, сколько раз я в жизни переезжала, чего тут такого? Будешь там жить — может, там и верно получше…
Но Егоровна замолчала, и только руки её дрожали всё сильнее и сильнее.
— На, пирожка-то, тёпленькой! Я состряпала с морковочкой — мяконькой! — приговаривала соседка, протягивая золотистый пирог, но, видать, и пирог не нужен был.
— Ну, Егоровна, что ты! Хочешь молочка, что ль?! — отчаявшись крикнула Вера Михайловна каким-то не своим, осевшим голосом, но та тускло глянула на неё выцветшими враз глазами и вдруг твёрдо сказала:
— Прощай, Михайловна, не свидимся на этом свете, мне уж на тот пора.
…Долго затем сидели они рядом и молчали. Кто знает, о чём думали эти женщины, которых свела судьба в конце жизни, и стали они необходимы друг другу. Нежданная эта разлука потрясла их обеих. У старых людей ведь почти нет никакой надежды свидеться, и прощаются они навсегда, а это, должно быть, очень тяжко…
Вечером Яненко всей семьёй вышли провожать Иванцовых. Старухи на скамейках наперебой желали уезжавшим доброй дороги, счастливого пути, просили не забывать… Надежда Петровна, улыбаясь всем, ответила:
— Спасибо! Не поминайте лихом, соседушки. Ну, пора.
Зять Веры Михайловны отвёз соседей на вокзал, а Вера Михайловна поднялась домой и навалилась на неё пустота, как в квартире напротив, словно вынесли всё из сердца, и стало ей одиноко и тоскливо…
Недели через полторы пришло письмо от Надежды Петровны, писала, что устроились хорошо, и город хороший, и родственники помогли, вот только свекровь что-то сильно расхворалась — всё больше молчит, голова трясётся, идёт-идёт, да вдруг и упадёт, и как будто стало что с правой рукой — не двинет ей. Есть не может — с ложечки кормим. А в поезде — два дня ехали — всё плакала, говорила: "Куда меня увозют?", да ещё повторяла без конца: "Как же я с Михайловной не простилась?" Всё стала забывать…
После письма Вера Михайловна долго молчала, а потом написала ответ. Дескать, шибко скучает тоже, но нельзя убиваться — везде люди живут, что некому ей теперь рассказывать про все дела, что внучка пошла уж в восьмой класс, а кота нижние соседа, "эти Евлеговы, живодёры", ударили дверью, и теперь он болеет…
А ещё через две недели узнала Вера Михайловна из письма, что умерла её подруга. Сперва парализовало ей правую сторону, затем левую, ничего не ела, только воду пила, и тихо-тихо умерла ночью. Надежда Петровна писала ещё, что похоронили старушку на новом кладбище далеко за городом. И что пока та ещё могла говорить, часто бормотала, уже не узнавая сноху: "Михайловна, милая, дай мне попрощаться с тобой, прощай, Михайловна…"
20-21/I-88 г.
Tags: рассказки
Subscribe

  • (no subject)

    Этот грибной сезон, чтоб ему:(( Ну невозможно же! Уже сегодня решили с мужем - просто чинно погулять в парках. Тем более, что и дождь обещали, и…

  • (no subject)

    Что-то закрутилась я с домашними делами. Едва успеваю ленту по диагонали просматривать. А нынче вечером и вообще уезжаю на полторы недели в родные…

  • (no subject)

    Включили лето. И батареи. Ну как обычно, да. Сегодня +26. А я варю шурпу (соскучились по этому отличному супу, а тут и баранину прикупила кстати), и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments