Катя (anakity) wrote,
Катя
anakity

Categories:

Бабушки

Бабушек у меня было две, как и полагается.
Папина мама и мамина мама. Обеих я, конечно, любила. И они меня любили. А вот друг друга не очень. Да чего там «не очень».
Терпеть не могли они друг друга. И это, пожалуй, единственное темное пятно, омрачающее мое, в остальном счастливое, детство.

Мамина мама – Пелагея Илларионовна Драгунова, считала папину маму – Полину Александровну Егорову, особой никчемной, никудышной, лишенной каких-либо нравственных устоев и к тому ж ленивой.
Папина мама считала сватью заносчивой, глупой и «синим чулком».

Неправы были, разумеется, обе.

Я не всё знаю про моих бабушек, но уверена, что обе они были замечательные и самые лучшие бабушки на земле.









Бабушка Пелагея родилась в большой семье, которая перебралась со смоленщины в Сибирь за лучшей долей. Лучшей доли, однако, не случилось, потому что кормилец – прадед мой Ларион Никитич Антонеев - на новом месте захворал и довольно скоро помер, оставив все многочисленное семейство выживать, как придется. Бабушка лет с десяти работала «в няньках» у людей чуть побогаче, однако, после того, как вполне удачно вышла замуж за приезжего бурового мастера – доброго и непьющего, стала жить мирно и счастливо. И до войны успела родить пятерых детей, в том числе и мою маму. На войну дед ушел в сорок первом.
И не вернулся. И тут бабушка опять хлебнула лиха – специальности у нее не было, вся грамотность – ликбез, на руках пять детей и старенькая мама – моя прабабушка. Было Пелагеи Илларионовне тогда 34 года.



Пошла на завод разнорабочей.



На фотографии тех лет у бабушки строгое, даже суровое лицо.

1957 Бабушка и моя двоюродная сестренка Элла

В войну Пелагея Илларионовна старалась изо всех сил, чтобы вытянуть семью без мужа. Работала по нескольку суток не приходя домой. Младший ребенок умер. Остальные как-то выцарапались.
Бабушка была очень гордой, честной и щепетильной. Будучи рабочей на хлебозаводе, никогда не принесла домой ни горсти муки. Семья недоедала. Мама вспоминала: старшие братья охотились на воробьев и ели их, запекая в глине. Хлеба было мало, иногда перепадал жмых. У прабабушки сил хватало только вполглаза приглядывать за младшими. Старшие были предоставлены самим себе.
Результат? Самый старший, дядя Володя, как говорят, мальчишкой попал в дурную компанию, оказался в колонии за воровство, потом … а потом, насколько я знаю – вышел-украл-сел, вышел-украл-сел… так и пропал где-то в нетях.
Дядя Шура, второй мой дядька, окончил пять классов и пошел подрабатывать в шахте: сперва убирал мусор, а потом, с 15 лет – и вниз, за угольком. Среда шахтерская – она такая... Начал пить, пил крепко. Лечился, опять пил. В конце потом тоже все плохо закончилось…
Третий мамин брат – Борис, никак не мог себя найти: семилетку - да, закончил, а потом… начнет работать — бросит, начнет – опять бросит. Отбывал за тунеядство – лес валил в Томской области. Потом погиб – работал монтажником, нетрезвым полез на леса, сорвался…
Получается, только у мамы все более-менее сложилось. Да и то, как сказать… Потенциал-то у нее был явно выше.
Почему? Как такое могло случиться?
Бабушка, однако, на судьбу не роптала: так — значит так. Она была сурова и к себе, и к близким. В Бога не верила (как и прабабушка). Главная заповедь: «С трудов праведных не наживешь палат каменных». А по жизни – «Делай как должно и будь, что будет». Впрочем, так бы она не сформулировала, но жила именно так.
Когда в 57-м мама не поступила после десятилетки в педучилище – провалила русский, бабушка сказала: «Три дня тебе, чтоб на работу устроиться, а иначе вон из дому – живи, как хочешь!» Бездельников она не терпела. Через день мама начала работать санитаркой в больнице.

1957 г. Мама на крылечке больницы
После получения похоронки, как мама вспоминала, бабушка не плакала. Только стала очень молчалива. Был муж. Любовь, не любовь, а муж был добрый, для семьи хороший. Он погиб. Значит все. И больше никогда ни одного мужчины рядом с ней не было.
К старости бабушка чуть помягчела. Но главное осталось: аккуратность, привередливая чистоплотность при почти аскетизме. Строгость – «надо, значит надо», никакой возможности для нас, мелких, словчить, как-то слукавить. Никаких обходных путей. Все в лоб…

1978 г.Бабушка Пелагея, Оксана и я
Полина Александровна была…. Другая, в общем.
Она тоже из многодетной крестьянской семьи деревни Жерелево - четверо детей, все девочки. Однако семья была столь бедна, что маленькую Нюру по уговору забрали «в дочки», заодно и переименовав в Полину, более обеспеченные, но бездетные соседи. После революции, впрочем, они исчезли невесть где, а что было с малышкой в те времена – покрыто тайной. В 41-м году ей было лет примерно 25, на руках годовалый мальчик (мой папа). Ни специальности, ни образования (только тот же ликбез), ни родных - следы потерялись еще в 20-е годы. Был ли муж? Не знаю. Но я с детства помню фото – стояло на этажерке у ба (так я называла мою вторую бабушку)– симпатичная, улыбающаяся молодая женщина, в красивом платье, рядом военный, и маленький мальчик – папа. Ба говорила, показывая на военного: твой дед. Но больше ничего не рассказывала. Фото не сохранилось.
Она всегда знала, должно быть, что рассчитывать ей не на кого. Приспосабливалась. Старалась прибиться хоть куда-то, чтоб только не голодать. Во время войны работала санитаркой в санитарном поезде. Ребенок при ней, и вроде сыты. А работы она никакой не боялась. После войны отправилась лучшей жизни искать – у самой вошь в кармане, блоха на аркане, да пятилетний пацан за юбку держится. Немного в Молдавии пожила – там было тепло, но голодно. Поехала на юг. Известно же: «Ташкент – город хлебный».
Подруга позвала в Наманган. Приехали… не Ташкент, конечно. И хлебный, не хлебный, а как-то перебивались. Ба характер имела легкий, к ней люди тянулись. Мужиков-то после войны мало было, но все-таки и ей перепадало. Правда, все больше последнего разбора – то урки какие-то, то совсем уж куршивенькие женатики. Но и то было ничего, на безрыбье, как говорится… – то платье купят, то на работу куда пристроят. Ба, судя по всему от них ничего больше и не ждала.

Начало 50-х Ба и какой-то ее знакомый
Неподалеку, в Сумсаре, в конце 40-х рудник урановый открывали. Контингент, конечно, соответствующий, но платили. Ба сына под мышку – и туда. Папа рассказывал, сперва в землянке жили. Натуральная землянка. Ничего. На полу кошма, сверху - укрыться - кошма. Две лепешки на день и вода в ручье.
Но рудник быстро строили – появилось жилье – закуток с фанерной перегородкой в общежитии. И то хорошо! Ба помимо основной работы уборщицей, все старалась подработать «в людях». А поскольку она была очень проворная, вся работа у нее спорилась, денег лишних не брала – что дадут, тому и рада, то и заказчиков у нее всегда хватало – помыть, постирать. Ба ужасно любила всякие финтифлюшки – салфеточки, вазочки, коврики. Думаю, что после житья в землянке, да работы «в людях», сложился у нее идеал такого вот дома – с ковриками, салфеточками, радиолой и искусственными цветочками. Потом, когда у нее уже в Прокопьевске своя квартира появилась, она ее такой и сделала…

1957 г. Ба и папа. Прокопьевск
Любила и пофорсить. Даже в самое бедное, нищее время, у нее было платье и туфли (хоть и десять раз побывавшие у сапожника), а кудри вились свои. Никогда не отказывалась посидеть в компании, а то и рюмочку-другую пропустить за-ради жизни.

Была легка на подъем почти до самой смерти. Я как-то писала уже, что в 74-м возила она меня с братом к себе на родину – в Калужскую область. Ночь или две мы должны были провести в Москве на Белорусском вокзале. Не испытывая, должно быть, ни малейших угрызений совести, ба вложила в паспорт «десятку», и свирепого вида тётка, решающая кого можно поселить в комнату матери и ребенка, а кого нет, подобрела на глазах, и для нас сразу нашлись три кровати. Правда, две из них были для младенцев, но это ничего. Имея в Москве ночлег, мы обошли столько интересных мест!

1974 год В Москве
Должно быть, все это у суровой и аскетичной Пелагеи Илларионовны вызывало раздражение и ужасную неприязнь. Ну, еще бы – «я работаю, с утра до ночи, из нищеты выбиться никак не получается, старший сын по тюрьмам да на поселении, муж погиб…а эта… - свиристит, как ни в чем не бывало. И сына спихнула в училище на все государственное (папа мой учился в железнодорожном училище, на полном государственном коште), а сама живет в свое удовольствие».


1958 Топки. Папа (слева) с сокурсником в железнодорожном училище


Вот это «в свое удовольствие» было, наверное, главным камнем преткновения. Бабушка готова была жизнь положить ради кого-то. И ей было не понятно, как можно жить для себя в полную силу. Потому что «в удовольствие» - это, конечно, натяжка изрядная. Хорошенькое удовольствие в две смены сортиры драить, да помои выносить…















Не могла бабушка простить ба и ее женское. Свое-то после гибели мужа, она на дно чемодана с похоронкой упрятала…
Кстати, о чемоданах. Все движимое имущество в 70-е годы, когда бабушка жила с нами, помещалось у Пелагеи Илларионовны в двух небольших чемоданах. На дне одного хранились документы, письмо деда, несколько фотокарточек и тетрадка с адресами родни. Сверху, завернутое в чистую белую ткань, покоилось до времени приготовленное «на смерть».
Во втором в идеальном порядке лежало безукоризненно чистое и выглаженное белье, кусок земляничного мыла, пара платьев, платки, чулки, несезонная обувь и теплая вязаная кофта темно-красного цвета. Был еще плащ и два пальто, но они висели в шкафу.
У Полины Александровны в то время вещей было много больше (после голодных военных-послевоенных лет появился какой-никакой достаток) – какие-то фасонистые платья-костюмы, сумочки-салфеточки, шарфики-косыночки и даже косметика!! Губная помада, какие-то кремы и даже карандаш для бровей.

Больше всего ба любила так называемые «комбинации» - в то время это был обязательный элемент нижнего женского белья. И этих самых комбинаций разных фасонов с кружевами и рюшечками у нее было, как мне казалось, какое-то неисчислимое множество. Некоторые, она, возможно, и не надела ни разу…

Я помню бабушек уже совсем пожилыми, даже старыми - так мне казалось.
Скажем, в 67-68 году Пелагее Илларионовне было под 60, а Полине Александровне – за пятьдесят! Ну, натуральные же бабушки!!
В это время обе, разумеется, работали.

1957-58. Бабушкин цех. Она крайняя слева во втором ряду
После ухода на пенсию с родного хлебозавода бабушка подрабатывала банщицей, а потом, когда ушла и оттуда, то сидела с соседскими ребятишками.
Некоторых так до школы и вынянчила. И только когда родилась моя младшая сестренка, она стала жить с нами и почти полностью вела домашнее хозяйство. Было ей тогда 65 лет, и я отлично помню, как дома все сияло и блестело – ни пылинки, ни соринки. На плите суп и кисель. А по праздникам плюшки.
Полина Александровна в конце 60-х была в рабочей столовой раздатчицей, уборщицей, посудомойкой. Я частенько у нее гостила. Она совершенно не переживала, что я одна дома, пока она на работе – мне было чем заняться: книжки, во дворе друзья, радиола опять же. Да и если понадобится – столовка через дорогу. Там она и проработала до пенсии.


Потом была прачкой в детсадике и подрабатывала стиркой спецодежды в соседнем гастрономе. Она всегда умела находить эти подработки. Все семидесятые, летом обязательно, а зимой – как получится, была в таргайском доме отдыха уборщицей. А затем, приработавшись, поднялась до «сестры-хозяйки». В 79-м, уже после абитуры, почти студенткой, я приехала в Таргай, и ба страшно мной гордилась.
В то время она устраивалась в дом отдыха уже не на все лето, а лишь на один-два сезона. Астма обострялась.


Бабушки покупали нам подарки. Пелагея Илларионовна дарила вещи нужные, серьезные – гольфы, туфельки, альбом для рисования, потом, мне на 16-летие – часики «Чайка». Они у меня были долго-долго, лет до тридцати, наверное.
Полина Александровна дарила все подряд, если в тот момент оказывалась при деньгах – какую-то дурацкую, но любимую мной игрушечную мясорубку, фильмоскоп, бусы из ракушек, грецкие орехи, какие-то калейдоскопы, вертящихся дюймовочек, фарфорового щенка… В общем, вещи совершенно непрактичные, но какие-то очень радостные.
Правда, однажды она подарила мутоновую шубку (мне, пятилетней соплюхе, а сама всю жизнь, сколько помню, носила одно и то же зимнее пальто темно-синего цвета с черным облезлым воротником), но в силу «отношений» шубка не была принята мамой при поддержке Пелагеи Илларионовны (официальная версия – шубка была очень велика, слишком уж на вырост), а я рыдала в комнате, понимая, что такой шубки у меня не будет уже никогда в жизни, как оно, впрочем, и случилось.

Ба ужасно любила покупать лотерейные билеты. И всегда азартно изучала таблицу выигрышей! «Вот! – говорила она радостно, - вот!! Чуть-чуть не совпало, а то бы была стиральная машина!» Несколько раз случались выигрыши – по рублю, и даже по три. На выигрыш опять покупались «лотерейки».
Пелагея Илларионовна считала все эти лотереи обманом, и на соблазны не поддавалась – «Какой-то мухлёж! Кто их покупает, эти билеты? Только дураки!»

В однокомнатной квартирке, где жила ба, было паровое отопление, но отсутствовала горячая вода. Ба, однако, со свойственной ей предприимчивостью, нашла мастера, который установил на батарее кран. И иногда наливала оттуда кипяток для технических нужд. Для экономии денег за оплату электричества, она ловко ставила на счетчик «жучок» … Иногда с работы приносила «остаточки», особенно много чего перепадало после банкетов – яблоки, колбаса, конфеты… К ней вечно прибегали какие-то плохо одетые девчонки из детдома, что был напротив, и она кормила их яблоками, угощала газировкой «Буратино» и ирисками. Эти девчонки играли со мной, и меня удивляло, как они плохо читают, хоть и старше меня. Зато мы с ними заводили пластинки «Черный кот» и «Дунай-Дунай, а ну, узнай», и вырезали из «Огоньков», которых у ба было множество, красивых женщин, в особенности балерин.
Представить Пелагею Илларионовну, ставящей «жучка» на счетчик, или несущей с работы «остаточки» было совершенно невозможно. Но и представить играющих дома с ее вещами детдомовских девчонок – тоже…

Когда мама в 73-м попала в больницу, и несколько месяцев была в очень тяжелом состоянии, на бабушку Пелагею остались мы с братом и трехмесячная сестренка.

Отец тогда очень много работал и домой приходил только ночевать, а из меня помощница была так себе. И ведь ни памперсов, ни детского питания — ничего не было. Справилась. И Оксанку выкормила, и дома по-прежнему была чистота и порядок, и к маме успевала она в больницу ежедневно носить горячую домашнюю еду. Спала ли она тогда – не знаю…

Бабушки мои не были особыми рукодельницами, и, кажется, умели только вязать носки. Но даже тут у них был совершенно разный подход.
Бабушка Пелагея систематически обеспечивала носками все наше семейство, включая не очень любимого зятя – моего папу. Она покупала на рынке шерсть, тщательно мыла ее, пряла. Носки выходили у нее аккуратные, без единой спущенной петли. Одноцветные – белые или серые. Изредка по резинке шла другая нитка.
Баба Поля тоже иногда привозила или присылала посылкой свои изделия. Были они чаще всего разноцветные, вязались из старых ниток разной толщины, и никогда не были одинаковыми. Нередко встречались там огрехи, ляпы, и вообще – выглядели они совершенно легкомысленными и несерьезными. Однако, я носила их с радостью, к досаде бабушки Пелагеи.

Читали бабушки медленно, но читать любили.
У Пелагеи Илларионовны любимой книгой были «Три мушкетера». Сколько раз я читала вслух это бессмертное произведение! Бабушка очень азартно следила за всеми перипетиями, иногда в особенно напряженный момент всплескивала руками и хрипловатым от волнения голосом говорила: «Ну, Букигем! Ну, как так можно?! Бедная королева!" Кроме «Трех мушкетеров» бабушка с удовольствием читала и перечитывала письма от многочисленных родственников. И с не меньшим удовольствием писала на эти письма подробные ответы. Ее одинаково заботили преступления Миледи и тройка в четверти по русскому у дочки племянницы.
Полина Александровна писала редко, получала письма и вовсе - лишь от меня (и то, когда мама над душой встанет и повторяет: «Напиши бабушке, напиши бабушке!»). Зато с упоением по слогам читала душераздирающие истории в журнале «Работница» о судьбах разных женщин. А самой любимой книгой на моей памяти, читанной многократно, был «Сержант милиции» - весьма потрёпанный томик без обложки (когда начала писать это – поискала в сети. Нашла! Есть такая книжка. 1958 год, как выяснилось).

На стене в кухне у нее висела кривовато вырезанная из журнала и прибитая гвоздиками к беленой стене тициановская Мария Магдалина, а за ней, как мне удалось в отсутствие ба углядеть, хранилась картонка с небольшой иконкой, на обратной стороне которой были написаны непонятные мне слова «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя твое…»
На мои вопросы ба отвечала коротко: «Это Божий сын, его распяли, а тут молитва, чтоб на душе было хорошо. А это блудница, которая Есусу распятому ноги вытерла волосами, потому что у нее было доброе сердце». Я смотрела на рыжеволосую блудницу. Мария Магдалина чем-то была похожа на ба…

В 85 её не стало…
В 91-м ушла и Пелагея Илларионовна.

У них была непростая жизнь простых людей.
Tags: воспоминалки, старые документы, фотодокументы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →